1. Первые гуси

За спиной только начинает алеть рассвет, а предательский весенний  холодок уже проникает под куртку. Знал ведь, что теплый свитер и зимнюю куртку надо одевать после установки профилей! Нет, опять поспешил и, взмокнув, тащил рюкзак и профили  по мерзлой пашне, а потом с трудом вколачивал в нее колышки. Теперь остается только сидеть в промерзшей яме, терпеть и ждать солнца.

Оно уже где-то недалеко за горизонтом, позади. Я поворачиваю голову и вижу Толяна в полный рост стоящего в окопе. «Толян, мать твою! Ты чего встал? Сейчас гусь пойдет»,- шепотом взрываюсь я. «Тссс, смотри на холм», - шепчет он.

Чуть поворачиваю голову и вижу чудо. Над горизонтом разлился узкой, удивительно ярко-красной полосой  рассвет, а  на его фоне, на верхушке ближайшего холмика, буквально в 100 метрах, ярится тетерев.

То ли удивительно чистый морозный воздух, то ли определенная перспектива этого зрелища влияют, но он кажется огромным, и я вижу каждое его движение. Черная фигура петуха кружится на месте, приседает, подпрыгивает и на мгновение исчезает, слившись с темно-фиолетовым небом, появляется опять  – и все это совершенно беззвучно.

Его сородичи бормочут и чуфыркают где-то под холмом, у березняка, почти в километре. А этот решил выпендриться и залез в центр поля! Толян беззвучно, пригнувшись, вылезает из окопа и не распрямляясь, исчезает в темени.

«Тьфу, блин! Вот что за натура! Приехали за гусем, а он готов всю живность в округе извести. Вроде взрослый мужик, а как ребенок несерьезный!»,-проносятся мысли и я вспоминаю,  как три дня назад приехали на это поле часов в 11 утра.

Каждый год, видя над разливом бесчисленных  гусей, собирался попробовать поохотится  на них с профилями. Но каждую весну охота на селезня со своими подсадными затягивала и оставалось только обещать пролетающим гусиным стаям, что доберусь до них следующей весной.  Наступала новая весна и история повторялась – все десять дней я проводил на охоте с подсадными .

Птичий грипп и запрет охоты на селезней заставил сдуть пыль с новеньких, еще не использовавшихся профилей и попытать счастье с заветным трофеем - гусем.  Первая же разведка по полям местных совхозов принесла удачу - выбранное мной поле было сплошь покрыто гусями. Несчитанные белолобики кучками от десятка до полусотни медленно бродили вдоль борозд по пашне и собирали остатки кукурузы. Иногда между ними попадались кучки из более темных и крупных гуменников.  До ближайших было метров 80, и Толян все прикидывал, какой картечью он бы их взял.

После рассуждений о преимуществах  крупной связанной картечи над дробью 0000 на таких расстояниях, Толян прямо предложил разогнать всю эту братию и спокойно выкопать окопы. Оказывается, о том, что нельзя пугать гусей на местах кормежки он ничего не знал и, к предложению ждать, когда эта армада улетит на отдых, отнесся скептически. И правильно сделал. Каждые 10-15 минут  над полем раздавалось «Га-га, га-гак!» и очередная стая гусей плюхалась на центральную лужу и, попив и искупавшись, присоединялась к кукурузной трапезе.

В общем, прождав 2 часа и, поняв, что гуси не собираются улетать, пришлось уехать и вернуться после обеда на следующий день. Поле было совершенно пустым, и ничто не помешало выкопать 2 окопа на расстоянии метрах в 5 друг от друга и метрах в 50 от большой лужи, куда так любили садиться гуси. Правда, начитавшись в литературе предупреждавшей об отличном зрении гусей, я копал скорее не окоп, а узкую щель в земле (так что плечи касались стен, а колени упирались в мерзлую глину). И вот, пока я занимался выковыриванием жутко твердого грунта с глубины в полутора метров и оттаскиванием его в специально запасенном мешке, Толян не долго думая, выкопал для своего чуть ли не двухметрового тела полуметровую ямку с радиусом в два метра  с бруствером из смеси желтого песка и зеленой глины, отлично контрастировавшей с пашней темно-коричневого цвета.

Перед глазами стоит его довольное лицо, когда я подошел оценить его произведение и застал его развалившимся, на принесенных сидушках от мягких стульев. Так, почти в лежачем положении он и узнал о себе все, что я о нем думаю, как о гусятнике. Большинство моих слов было нецензурными, но понимание собственной ошибки  не позволили Толяну ответить (хоть он почти вдвое старше).

Бруствер был в мешках перетащен к луже и рассыпан,  окоп углублен, и сверху прикрыт  четырьмя досками, засыпанными землей в цвет пашни, – так чтобы посередине осталось прямоугольное отверстие ровно по немеряной ширине Толяновых плеч.

И вот я пожинаю плоды своей осторожности. Я уже не верю компьютеру машины,  который показывал минус 5. Кажется, что гораздо холоднее. Плечи и колени просто одеревенели от соприкосновения с землей. Да и зад со спиной застывают, несмотря на то, что защищены двухсантиметровой толщины ковриком и рюкзаком. Нет, зимняя одежка с термобельем тут не помощники – надо было делать окоп больше и с  теплым сиденьем. Да и не болотники надо было обувать по такой погодке, а Баффины – все равно воды в скрадке почти нет. Кряхтя и еле двигая застывшими конечностями, кое-как вылезаю из окопа. Начинаю приседать и подпрыгивать, чтобы согреться. С грустью вспоминаю о фляжке с коньяком, оставленной в машине.  Тетерева уже нет, как нет и Толяна. Наверное, решил подкрасться к тетеревиному току. Вот что значит городской охотник воспитанный деревенскими браконьерами. Нет бы шалаш на опушке построил, да через недельку петуха бы и взял. Эх, всё норовят скрасть, а о том, что ток распугают, не думают.

Вглядываюсь в предрассветную мглу. Передо мной огни далекого села, а где-то за ним разлив. Оттуда-то и полетят гуси.  Легкий ветерок дует в спину, теоретически гусь будет налетать прямо на меня. Да и профили выставлены за моей спиной, как раз где-то между моим окопом и лужей. Окоп Толяна позади моего и смотрит на лужу. Одна из задач Толяна следить за подсадным гусем, одолженным нами у знакомого деревенского охотника. Хотя подсадным его назвать можно было с натяжкой – будучи пару лет назад оглушенным попаданием картечины в голову и потеряв при этом глаз, этот белолобый ради забавы был поселен с курами в сарай, где благополучно и жил до сего дня. Гусю обрезали все маховые перья, пришили мощную ногавку, и крепким капроновым шнуром, привязали к колу, прямо у края лужи. Пытаюсь разглядеть его в сумраке, но, кроме неясных пятен ближайших профилей, ничего не вижу. Невдалеке жалостливо вскрикнул первый чибис. На другой стороне лужи ему ответил другой. 

Из темени выныривает Толян. «Не подпустил косач. Хоть и токует, но все равно строг. А под горкой еще десятка полтора. Надо будет попробовать подобраться»,-  он быстро делится информацией и залезает в окоп. Я тоже, с легким ужасом от встречи с ледяной землей, втискиваюсь  в свой. «Могила!»- придумываю мрачное название своей яме. С невеселыми мыслями вглядываюсь вдаль. Звезд уже не видно. Небо светлеет и уже видна дорога невдалеке, а за ней поле и лес. И в этот момент послышались первые далекие выстрелы. Стреляют у разлива. Около десятка выстрелов. Видимо, это деревенские встретили первых, поднимающихся с воды, разведчиков. Ну, все, теперь надо готовиться.

Достаю из кармана и вешаю на шею манок, снимаю перчатки, проверяю  полуавтомат. Оборачиваюсь к Толяну и обалдеваю. Толян почти по пояс торчит из окопа, смотрит в сторону разлива и во рту его ярко вспыхивает сигарета. «Толян! Ну мы что тут световыми сигналами на вышках гусей что ли привлекаем? Выкинь свою сигарету и полезай в окоп, чтобы даже башка не торчала!»,- почти ору я. «Да, ладно чего ты? Гусей-то еще нет»,- отвечает Толян, но тушит сигарету и исчезает в своей яме.

Я нервничаю и дую в манок- два низких, два высоких, два низких, три высоких. Вроде получается. Не зря неделю семью этими звуками мучил. И словно в ответ на мой зов где-то вдали закликали гуси. «Серег, мани!», - в голосе Толяна чувствуется напряжение. Я понимаю, что манить рано и стая еще далеко и не услышит призыв, но все равно дую  в манок. Два низких, два высоких, два низких, два высоких – как, кажется, все просто. Но ответа я не слышу. Напряженно вглядываюсь в уже серое небо и пытаюсь разглядеть заветный гусиный клин. И тут тишину утра разрывает канонада чуть ли не полусотни выстрелов на поле передо мной. Охотовед предупреждал, что где-то здесь будет сидеть бригада из восьми человек с тремястами профилями и чучелами. Настроение сразу падает. Куда нам до них с моими 40 фанерками. Правда, у нас есть секретное одноглазое оружие, но никто не знает, как оно действует.

Краем глаза замечаю над дорогой движение. Напряженно вглядываюсь и судорожно хватаю манок. Стайка из десятка гусей чешет мимо нас в полукилометре. Ветер на них и я что силы дую в манок - два низких, два высоких. Клин почти хором ответил высокими  голосами и начал поворачивать, заметно снижаясь.  Гуси идут прямо на профили, и видно, что облет они делать не собираются. Снимаю ружье с предохранителя, чувствуя, что меня колотит озноб. От холода это или от волнения, понять не могу – только крепко стискиваю ружье. И шепчу как молитву: «Поводка, поводка, поводка!». 

Гуси идут уже очень низко – высота метров двадцать. До них метров сто и они точно накроют наши окопы. В предвкушении удачных выстрелов собираюсь и… «Ба-бах, ба-бах!!!»,- дуплет из окопа Толяна разбивает клин и гуси, набирая высоту, веером расходятся в стороны на недосягаемом для моего ружья расстоянии. «Толян, куда ты стреляешь? До них еще чуть ли не сто метров было!», - ору я в приступе бешенства. «Какие сто? Они мне чуть на голову не сели!»,- отвечает Толян, тыча стволами на рассвет. И точно - я вижу, что, прямо по светлой полоске неба, резво маша крыльями, от нас удирает пара гусей. «Толян я ж такую стаю подманил, а ты на пару разведчиков повелся»,- я пытаюсь загладить вину. «Так я думал ты эту пару и манишь»,- по тону понимаю, что Толян не врет. Решаем предупреждать друг друга о подлете гусиных стай и опять замираем в окопах. 

Слышно, как где-то далеко за лесом переговариваются гуси: «Га-гак, кли-кли, га-га, кли-клик». Выстрелов не слышно, как не слышно и гусей поблизости. «Толян, а ты нашего гуся видишь?»- вдруг вспоминаю я. «Нет»,- как-то неуверенно отвечает Толян. Поворачиваю голову и пытаюсь что-нибудь разглядеть, но кроме ближайших профилей ничего не вижу. Толян встает и начинает материться. Видимо представляет объемы алкоголя которым придется замаливать вину перед хозяином гуся. «Выстрелов испугался, вот кол и выдернул – я же тебе говорил, сильнее его втыкай!»- Толян уже нашел виновного. «Ладно, Толян, успокойся. Никуда твой гусь не денется. А денется - отдадим теми, что добудем. Или водкой, в крайнем случае”,- пытаюсь успокоить я друга.

Толян садится в окоп и оттуда слышны невнятные ругательства. «Серег, гуси!», - вдруг не говорит, а кричит Толян. Я вскакиваю и разворачиваюсь. Толян дуплетит, а в этот момент что-то с шумом пролетает совсем низко над моей головой. Я понимаю, что это гусь, и, не выцеливая, стреляю два раза в  угон – тень уносится куда-то к остаткам кирпичного сарая, что на краю поля. Вроде не попал, хотя разве разберешь в этом неверном сумраке?

Поворачиваюсь к Толяну и вижу, как почти над ним гусь поднимается вертикально вверх. Но, неожиданно, резко обмякает и тряпкой начинает падать, все быстрее и быстрее. Только сочный шлепок об мерзлую землю, который я почувствовал даже ногами, приводит меня в чувство. Толян мигом выпрыгнул из окопа и уже через мгновенье тащит за лапы здоровенного гуся. «Какой?»- спрашиваю я. «Серый», - уверенно отвечает Толян. «Ну, если серый, то ты меня замучаешься коньяком поить! Чтобы в Московской области серого заохотить –  такого никогда не слышал,»- я слегка озадачен. С одной стороны мне приятно, что друг, который также как и я в первый раз в жизни выбрался на гусиную охоту, добыл гуся. С другой стороны -  идея охоты моя, профили мои, место мое, машина – и та моя. А первый трофей не у меня. Ругаю себя за жадность и пытаюсь отвлечься:«Толян, ты чем стрелял?». «Четырьмя нолями с крахмалом. Хорошо пошла!» - видно, что Толян доволен. Мне становится смешно, и я продолжаю: «А крупнее есть что-нибудь?». «Ага, картечи еще полно. И в контейнере есть»,- не чувствуя подвоха отвечает Толян.

Настроение поднято, я поворачиваюсь к профилям и замечаю, что над лесом появляется краешек солнца. Оно почти не слепит, но заливает холм, пашню и нас удивительно ярким оранжевым светом. Только тени от профилей и наших скрадков коричневыми полосами растянулись чуть ли не до горизонта.  Белый налет инея на бруствере заискрился и заиграл всеми цветами радуги.  Кажется, даже стало теплей.

«Вон он, скотина! Стоять, пристрелю! Стоять!!!», - с криком Толян выскакивает из окопа и без ружья бежит куда-то вдоль лужи. Да, сразу чувствуется, что человек больше десяти лет проработал в уголовном розыске. Я встаю и вижу вдали улепетывающего гуся. «Это же наш подсадной!»,- вспоминаю я о пропаже и тоже включаюсь в погоню.

Толян, разбрызгивая грязь, бежит по краю лужи, гусь почему-то притормаживает и резко бросается к ближайшей полоске стерни. На ней-то мы и зажимаем его с двух сторон. Одноглазый стоит и смешно вертит головой – пытается нас контролировать. Я предлагаю Толяну отвлечь гуся, и он начинает активно к нему приближаться, размахивая руками. Гусь  поворачивается  к нему глазом, а я в этот  момент разбегаюсь и в прыжке пытаюсь схватить вредную птицу. Но гусак каким-то образом чувствует мое движение и отпрыгивает, а Толян своей длиннющей рукой цепляет его за край крыла и, не обращая внимания на бешеные удары другим крылом, засовывает беглеца под куртку.

Рассматриваю остатки шнура – Одноглазый, видимо, его размочалил клювом, а потом, дернувшись, оборвал. Разворачиваемся к профилям и видим, что здоровенная гусиная стая  заметила наше движение и над самыми скрадками разворачивается. Бегом возвращаемся  к окопам и засовываем гуся в корзину. Пока Толян пытается угнездиться с ней в скрадке, рассматриваю его добычу. Это не серый, а здоровенный гуменник. Толян положил его перед скрадком так, что оранжевые лапы торчат из-под хвоста, а голова свалилась со спины на землю. Привожу новое чучело в порядок – убираю лапы и кладу голову на спину.  Все, хватит приключений. Теперь только охота. 

На соседнем поле во всю грохочут выстрелы. «Ну, где же вы? Давайте, летите!»,- проносятся в голове мысли. Слышу, Толян командует: «Мани». Выдаю длинную серию гусиных криков. На последнем высоком звуке манок срывается, и окончание выглядит неубедительно. «Готовсь, давай!»,- кричит Толян и стая гусей проносится из-за спины высоко над головой. Я вскакиваю. Мой полуавтомат только успевает выплевывать гильзы, а дуплета Толяна я даже не слышу. Не успеваю перезарядиться, как Толян опять требует манить. «Черт, гуси должны и налетать и садиться с моей стороны! Почему же все наоборот?», - я пытаюсь проанализировать ситуацию. Но думать некогда. Короткий сигнал в манок, команда «Готовсь…давай!!!», клин огромных птиц опять выскакивает из-за спины высоко над головой, суетливая вскидка в никуда, судорожные нажатия на спусковой крючок, грохот выстрелов, пара ругательств  вслед не понесшей потерь гусиной стае, опять заряжаюсь… и все повторяется снова и снова.

Прихожу в себя от того, что карман куртки, где были патроны почти пуст. Так там было сорок патронов единицы! Это не охота! Я почти ору: «Толян хватит командовать! Мы куда стреляем? Ты их лапы видишь? Я даже пестрины на брюхе не всегда вижу. Не спешим, терпим до последнего. Стреляем, когда будут видны лапы». Толян, воспитанный деревенскими байками о том, что гуси близко никогда не подлетят и стрелять их нужно на любых расстояниях дробью не меньше 00, а лучше картечью, возражает. Я предлагаю заглянуть ему в патронташ. Толян возится у себя в окопе, а потом спрашивает: «А где патроны-то?» «Где патроны, где патроны? Гуси унесли твои патроны.», - передразниваю я его.

Толян соглашается, что надо ждать, когда гуси снизятся и тогда стрелять. Со стороны соседнего поля раздается канонада. Через минуту оттуда показывается гусиная стая. Неровной цепью она отделяется от горизонта и приближается. Пытаюсь сосчитать гусей, сбиваюсь, но выходит почти полсотни. Громко маню, но на высоких манок опять срывается. Гуси, кажется, этого не слышат. Я вжимаюсь в землю и не шевелюсь. На «кислороде» гуси пролетают над нами, пытаясь соорудить подобие клина, и я, слегка повернув голову, вижу, что они не поворачивают. Выдаю манком низкое: «Га-гак!» и стая как по команде начинает поворачивать и снижаться. «Ссс..треляем?»- Толян аж заикается от азарта. «Нет!!!»,-выдавливаю я из себя: «Даже не дыши!». Гуси проходят прямо передо мной. Кажется, что они совсем близко, но понимаю это чувство обманчиво и я не шевелюсь

. Медленно поворачиваю голову вслед за стаей, но она исчезает за профилями. Вслед за этим раздаются звуки посадки на воду. «Сс…серег, они на лужу сели!»,- Толяна все не отпускает. «Слышал. Стрелять можешь?»,- спрашиваю я. «Нет. Они за профилями»,- в голосе Толяна явная неуверенность. «А если встать?»,- предлагаю я. «Нет, не успею»,- Толян почему-то не хочет рисковать. До боли повернув голову, я вижу между профилями но воде, метрах в 60,  гуся.  Он насторожен и не двигается. Опускаю руку в рюкзак – там фотоаппарат и камера. Не добуду – так хоть поснимаю. «Серег, еще стая! Манить будешь?», - Толян шепчет не выпуская горизонт из поля зрения.

Начинаю активно манить. «Подворачивают.., подворачивают,…»,- Толян держит меня в курсе событий, пока гуси перед ним. Вот и я их вижу. Большая стая, десятка в три белолобых, довольно далеко и еще очень высоко проходит слева от меня и на большом кругу начинает снижаться. Я уже не маню – гуси видят профили и сородичей на луже и никуда не денутся. Гусиный клин пролетает над кирпичными стенами старого сарая для  удобрений, и оттуда раздается дуплет. Стая без потерь набирает высоту и утягивает за холм. Я судорожно всматриваюсь в остатки постройки в надежде разглядеть стрелка. «Эй, ты, сейчас я засуну тебе твой ствол тебе же в задницу!»,- Толян уже бежит в сторону сарая. Оттуда выскакивает мужичек и припускает по пашне в сторону деревни. Толян останавливается – 200 метров форы и широкая борозда, залитая водой впереди, не дадут догнать этого зенитчика. Толян продолжает орать: «Я тебя, урод, все равно найду! У вас в деревне только 3 дома жилых осталось. Никуда от меня не денешься, тварь!!!». Услышав послание, мужичек еще пуще припустил к деревне. «Вот козлы – то! Не дают нормальным людям поохотится!,»- Толян  возвращается рассерженным. Его не волнует, что сам частенько брачит и мешает другим охотиться. 

Не успеваю ему ответить, как  со стороны села появляется гусиная стая. Она выглядит как неровная, колышущаяся линия. На глазах она разделяется надвое и видно, что гуси начинают набирать высоту, а один падает.  Через несколько секунд  доносятся звуки  десятка  выстрелов  Вижу, что несколько гусей летят в нашу сторону, но забирают левее – ближе к зеленям. Подпускаю поближе и маню. Успеваю заметить, что гуси разворачиваются, но голову больше повернуть не могу и остается только ждать – налетят или нет. Неожиданно, Толян стреляет почему-то один раз, я вскакиваю и вижу, как над моей головой пяток гусей, активно работая крыльями, пытаются набрать высоту. Пестрины, лапы, даже отдельные маховые перья – все вижу! Выцеливаю одного -  ба-бах, ба-бах, ба-бах, ба-бах! Магазин мгновенно пустеет, а гуси продолжают лететь, как ни в чем не бывало. 

Ничего не понимаю. Вроде и упреждение, и поводка - все правильно делал, а промазал. Нет, упреждение надо больше делать. Это не кряква. Заряжаю ружье, а сам смотрю на горизонт. Вот и новая стая. Предупреждаю Толяна и маню. Сначала, кажется, что гуси  пролетают мимо, но уже над дальним краем поля стая разваливается и  восьмерка гусей напрямки летит к профилям. Опустив голову пониже, продолжаю негромко манить низкими: «Га-га-гак. Га-гак. Ка-ге-гак». Вожак отвечает и гуси резко снижаются.  Они заходят на профили справа, чуть сзади от меня и стрелять  будет не очень удобно. Но гуси уже близко и я не выдерживаю и встаю. «Ба-бах!». Первый мимо. Почему-то слышу, как пустая гильза щелкает об мерзлую землю. Тут и Толян торопливо добавляет, но гуси, почти не смяв строй, начинают на скорости набирать высоту. В голове вертятся мысли: «Дурак! Еще секунда и они бы раскрылись в воздухе для торможения! Тогда бы и стрелял! Аааа!».

Но гуси совсем еще близко, ловлю стволом ближайшего, рывком выношу ствол перед ним – «Ба-бах!». «Какой-то неправильный выстрел»,- проскакивает мысль, но тут крыло у гуся подламывается, и он  резко начинает терять высоту, планируя на соседние зеленя. Ба-бах! Ба-бах!  Я зачем-то стреляю ему вслед, хотя расстояние уже совсем неприличное.

Растеряно лезу в карман за патронами, но вижу,  что Толян уже  мчится к зеленям и вылезаю из скрадка. Картина открывается невеселая. Впереди бежит, маша крыльями и подпрыгивая, гусь. За ним метрах в ста,  спотыкаясь и что-то крича, бежит Толян. Гусь метит в кустарник, что на краю зеленей и я бросаюсь ему наперерез. Хотя, из кустов ему деться будет некуда – но искать его там не охота. Толян видит меня и орет: «Я его возьму, иди вещи охраняй!». Да пропади пропадом эти вещи  – от меня мой гусь убегает, и я с удвоенной энергией включаюсь в погоню. Гусю, видимо, стало плоховато и он притормозил. Толян, заметив это, пробежал пару десятков шагов, поднял ружье и выстрелил. Гуся как машиной сбило! Он аж через голову перевернулся.

Расстояние – метров под 70. Подбегаем вместе – лежит. Здоровый белолобик, весь в черных пестринах. Толян рассматривает повреждения – сломанное крыло, сквозное отверстие в шее - такое, что чуть ли не указательный палец можно засунуть. Такое же обнаруживается и в спине. На грудине пара маленьких ран – это моя единица. «Чем ты его так испохабил Толян?»,- пытаюсь подколоть я друга. «Не испохабил, а пресек попытку побега»,- в тон отвечает мне Толян и добавляет уже серьезно: «Картечью. А что мы тут весь день за ним бегать будем?». Соглашаюсь, беготня по полям за подранком совсем не веселит.

Возвращаемся к  окопам. Смотрю на часы – елки палки, уже девятый час! Ничего себе время пролетело! Толян нервничает – ему сегодня на работу. Мне совсем не хочется заканчивать охоту и я тихо злюсь. Быстро собираем профили и тащимся к машине. Изредка на большой высоте над полем протягивают  небольшие кучки гусей. Пытаюсь успокоиться и понять что это была за охота. Но кроме ее бешеного азарта и быстротечности пока ничего не ощущаю. Еще, мне слегка грустно – гуся я сбил, а добрал его Толян… Хотя, вроде, и охота получается коллективная. Кто-то манит, кто-то стреляет, кто-то добирает. Толян чувствует мои мысли. «Серег, ты чё грустишь? На первой такой в жизне охоте по гусю взяли! Да еще девять дней впереди! Ты только представь что нас ждет!». Мысли о предстоящих охотах отвлекают. Я представляю как вечером буду стоять на одному мне известной полянке и услышу заветные звуки вальдшнепиной тяги… Но это будет уже совсем другая история… 

2. О моей любви.

Тяжело описать те чувства, которые  вызывает в моей душе слово «охота»! И совсем невозможно передать ту томительную, слегка грустную надежду на близкое счастье, когда я думаю о предстоящей весенней охоте.

Вечер, и я сижу один в кабинете. Все сотрудники разошлись по домам – в кабинете полумрак. На экране монитора моя любимая фотография. В ее центре на коленях с подсадной уткой и ружьем запечатлен я, а на переднем крае – добытые зеленоголовые красавцы, кряковые селезни. Не знаю, чем так трогает меня эта фотография. То ли разливом на заднем плане, то ли зеленью лугов? А может, глядя на нее, интуитивно вспоминается запах сырого сена, протяжные крики чибисов и ласковое апрельское солнце?

За окном метет февральская метель, и ветер раскачивает фонарь, висящий напротив моего окна. Мягкий вечерний сумрак в кабинете, подвывание вьюги и приятные мысли о скорой весне делают свое дело – я закрываю глаза и расслабляюсь. Голова сама ложится на сложенные на столе руки - и я во власти сна…

…Я лежу в спальнике в березовой роще на берегу разлива. Только что пропищал будильник в телефоне – пять часов утра. Я лежу на спине, и, откуда-то сверху, из зыбкой мглы в которой теряются еле видные стволы берез, сыпятся снежинки. Они редкие и совсем крохотные – мое лицо еле ощущает их прикосновения. Я пытаюсь заставить себя встать, но в спальнике тепло, а угли догорающего костра греют левый бок. Переворачиваюсь на правый бок и чувствую, как тепло костра пробирается по спине. Прислушиваюсь к звукам разлива. Монотонно шумит вода, перекатываясь через мостки и бобровые плотины, где-то вдалеке звонко потрескивает чирочек – как будто кто-то водит пальцем по большой расческе. Опять ловлю себя на мысли: «Как же хорошо на природе бывает!»

Закрываю глаза и дремлю. «Га-га, га-га, га-гак,»- вдруг доносится издалека. «Га-га-гак,»- уже ближе. Дремоты нет уже и в помине – я напряженно прислушиваюсь. И вдруг как гром, над самой головой “Га-га, кли-кли, кли-клик!”. Крики десятков гусей, идущих над самым лесом, оглушили и, кажется, несутся со всех сторон. Переворачиваюсь на левый бок и вижу, что рядом ворочается неясная тень. Чертыхаясь из спальника пытается выбраться Толян. “Где они? Куда пошли? Сели или нет?”- он засыпает меня вопросами, при этом лихорадочно нащупывая  руками на земле сапоги. Мне смешно, то – ли от его вопросов, то – ли от того, что сапоги Толян еще вечером повесил на ближайшую березу. Толян почти годится мне в отцы. И опыта охотничьего ему не занимать, в отличии от меня. Но нам  легко друг с другом, и это главное.

Крики гусей уже еле слышны и понятно, что они сели за рекой – на картофельном поле. «Ничего, и на вас время найдем,”- проскакивает мысль в голове. Толян уже нашел сапоги и ставит котелок с чаем из березового сока прямо на угли. Я вылезаю из спальника и, соревнуясь с утренним холодком, судорожно пытаюсь забраться в еще теплые, нагретые костром вейдерсы.  Не спеша убираю спальник , на ощупь рассовываю патроны по карманам и вынимаю ружье из чехла. Толян молча сует в руку кружку с чаем. В нос бьет запах брусничных листьев, березового сока и чего-то еще терпкого и  до боли знакомого. Сажусь на еловые ветки, оставшиеся от моей лесной кровати, и, глядя на тусклые угли  костра, обжигая язык и  смакуя каждую каплю, опустошаю кружку. Пора выходить, но взгляд цепляется за разноцветные язычки пламени, вырывающиеся из-под оранжевых, “дышащих” углей. С трудом отрываюсь от завораживающего зрелища, убираю кружку, достаю сотовый, отключаю звонок, прячу его во внутренний карман куртки и встаю. Вешаю рюкзак на спину, беру ружье и корзинку с уткой.

Снег прекратился. Толян сидит с кружкой на бревне на краю рощи и смотрит на разлив. Правда, скорее он смотрит в сторону разлива, т.к. кроме кустов по краю мелиоративной канавы в 100 метрах и небольшого зеркала воды больше ничего не видно. Но Толяна это не волнует – он весь в природе и в предвкушении охоты. «Толян, я пошел,»- шепчу, чтобы не нарушать идиллии. “Давай,”- в тон мне шепчет Толян, –«Только смотри не утони там, вишь воды сколько, ведь не найдем потом». 

Толяну можно не торопиться, его шалаш совсем рядом . Неделю назад при постройке шалашей, мы из соседних кустов десятками поднимали чирков – трескунков. Толян был поражен таким количеством утки и все мои уговоры по поводу бесперспективности этого места он оставил без внимания.  А мой шалаш находится где-то там, километрах в двух, на крохотном островке в самом центре разлива. И почти весь этот путь мне предстоит проделать как минимум по колено в воде, т.к. роща весной превращается в остров, путь к которому не каждый местный знает. Закидываю ружье за спину и отправляюсь в путь.

Вода начинается у самых крайних берез и приходится идти не спеша, ломая тончайший ледок, чтобы не оступиться и не искупаться. Неожиданно приходит понимание, что воды прибавилось. Уже через несколько минут, у первого моста через мелиоративную канаву опасения подтверждаются. Еще вчера спокойный ручеек, бегущий по мосту, превратился в бушующий, захлестывающий поток. И хоть глубина его по колено, идти тяжело. Ноги скользят по бетонным плитам, а вода, холод которой чувствуется через резину вейдерсов с меховыми вставками и термоносками, сносит в сторону. Осторожно преодолеваю первую преграду и выхожу на центральные луга. Здесь идти немного легче – вода временами сменяется полосками чистой земли, хрустящими под ногами, и я прибавляю шагу.

По насыпи перехожу канаву и приближаюсь к главному препятствию – мосту через магистральный канал. Он ниже уровня земли, с провалом по центру и в темноте его не видно.  Кустов и других значительных ориентиров здесь нет. Канал слегка шумит и мощно несет свои воды куда-то в темень. Корзина в руке вдруг задергалась – это утки что-то почуяли. «Тихо, тихо, подруги!»- я пытаюсь успокоить уток. Они сразу затихают и только Хохлушка тихонько квохчет.  Почти интуитивно нахожу загодя поставленную метку – ольховый колышек. Беру от него ориентир на виднеющийся за канавой ивовый куст – и вперед. Медленно бреду к канаве, погружаясь по пояс. Приклад ружья уже в воде – но не это сейчас главное. Одно неверное или неосторожное движение и конец охоте, начнется заплыв в вейдерсах. Приходится идти почти лицом против течения, чтобы не снесло. Нащупываю левой ногой плиту моста и мелкими приставными шажками иду вперед. Прежде чем ставить ногу проверяю – не провал ли впереди. И еще смотрю вперед, чтобы какое-нибудь бревно, несущееся по течению, не сбило с ног. Переправа,  кажется,  занимает минут пятнадцать – а канава-то всего метров восемь. Но тут важно, что без приключений.

Сзади доносится крик утки. Это кричит Алька – моя любимая утка. Значит, Толян уже в шалаше, хотя рассвета еще нет. Каким-то неведомым мне образом Толян, из трех моих уток, выбрал Альку - лучшую из всех виденных мною в жизни уток. Но нельзя отказывать другу, к тому же новичку в охоте с подсадной. Мне хватит и двух других уток.

Бреду, подняв корзину повыше, по пояс в воде, к ближайшему кусту. Вокруг куста тонкий лед. Подходить не буду. Отсюда уже вижу две параллельные полосы мелятника,  растущих  метрах в 60 друг от друга и скрывающихся в темени. Они начинаются недалеко отсюда и обозначают канавы, осушающие «нижние», ближайшие к реке  луга. Мой шалаш где-то между ними. Вешаю ружье на шею, поднимаю выше корзинку и опять вперед. Воды здесь много больше, чем на верхних лугах  - все  выше пояса . Держусь середины луговины – меньше шансов влететь в ондатровую нору или зацепить ногой корягу. Течения нет, и за ночь кое-где вокруг торчащей из воды растительности образовался лед.  Он очень тонкий и я легко ломаю его.

Впереди появляется темное пятно – мой шалаш. Постепенно пятно увеличивается, и я вижу грустную картину. От островка, на котором я строил шалаш, почти ничего не осталось. Воды в шалаше сантиметров 30. Но делать нечего. Вешаю рюкзак на ветку внутри шалаша, беру колышки и бреду с корзиной к пятачку земли справа от шалаша. Первой достаю Хохлушку – она старая работница и не должна испортить охоты. Привязываю веревочку к ногавке, веревочку к колу, а кол втыкаю метрах в 20 к востоку от шалаша. И тут понимаю, что допустил ошибку. Пару раз «макнувшись» в воду Хохлушка заработала. Без осадок, просто слегка покрякивая, она дала мне понять, что ждать, когда, я высажу Белоглазку, не будет. Бегом бегу к корзинке, кое-как привязываю Белоглазку, втыкаю ее кол в воду так, чтобы Хохлушка ее за шалашом не видела, и в шалаш.

Стоя на коленях из правого кармана достаю два патрона «единицы» и загоняю их в магазин любимого Бекаса – это для гусей, если повезет. Еще по патрону «пятерки» из левого кармана в магазин и в патронник. Все приходится делать на память и на ощупь. Ну, вроде и все. Прислушиваюсь. Хохлушка перестает крякать и шумно купается. Волны от ее упражнений доходят до самого шалаша. Белоглазка, судя по звукам, чем-то кормится – ей простительно, это ее первая охота. Вдруг легкий порыв ветра принес далекий звук осадки Альки, и, Хохлушка, на мгновение замерев, отвечает ей громкой короткой осадкой: « Кря-кря-кря…». И сразу, справа, откуда я только что пришел, слышится любимое «Жвя-жвяк». Я весь сжался. Хохлушка напряглась и начала неистово осаживать.

Селезень упал откуда-то с неба почти беззвучно – и прямо на Хохлушку. Она не стала возражать и, после того как селезень, насытившись любовью, буквально свалился  с нее набок, начала довольно  отряхиваться и нырять. Тем же занялся и селезень. Любуясь этой картиной, я неожиданно понимаю, что автоматически, при подлете селезня, снял ружье с предохранителя   и вложил его в плечо. А теперь, в неясном сумраке рассвета, не могу понять  какая  из двух купающихся утиных фигур, принадлежит селезню. Что-то подсказывает, что селезень справа. Но «завитушек» на хвосте еще не видно, а руки затекают. Правая утка отплыла метра на два от партнера, но это тоже не показатель – веревка от ногавки почти такой же длинны. Утка, что слева, неожиданно погружает голову в воду – будто что-то хочет достать из-под воды. И в этот момент правая утиная фигура жвякает.

«Ба-бах!» - грохот выстрела закладывает мне уши и дробь, ударившая по воде, пугает Хохлушку так, что она ныряет и, выбрав всю веревку, показывается на поверхности воды смешно вытянув шею и усиленно гребя лапами.   Метрах в четырех от нее на волнах покачивается темное пятно. Почти бегом выскакиваю из шалаша и к нему. При виде меня утка успокаивается . Она делает вид, что ничего не произошло и с удовольствием возится с оперением спины. Беру с воды битого селезня. Мягкое, теплое оперение приятно греет руку. Душа ликует – она ждала этого момента год. Возвращаюсь к шалашу и понимаю, что все время пока  я был увлечен селезнем, Белоглазка работала. Сейчас она громко и часто покрякивает своим сильным, низким голосом. Пытаюсь ее разглядеть, но еще очень темно, да и сама  утка сидит на фоне прошлогодней травы. Залезаю в шалаш, досылаю патрон в магазин. Как же неприятно сидеть почти по пояс в воде. Еще не холодно, но как-то неуютно.

Обнаруживаю, что быстро светает, виден ледок по краю кустов и на удивление высокие, редкие облака. Утки оживляются. Они работают по очереди, заканчивая каждое покрякивание громкой осадкой. Голос у Хохлушки повыше, чем у Белоглазки, но в громкости она не уступает своей молодой подруге. Где-то далеко позади, за кустами, слышится тихое жвяканье. Разворачиваюсь лицом к голосу селезня. Жвяканье медленно приближается, но почему-то забирает левее. Осторожно проделываю рукой маленькое окошечко в траве, которой обложен шалаш, слева от себя и жду. Селезень выплывает из кустов и без голоса, целенаправленно плывет к шалашу. До него еще метров 70, но уже видно, что почему-то он выбрал направление на  Хохлушку. Расстояние сокращается и на пути селезня появляется полоска земли шириной метра четыре – все, что осталось от моего острова.

Зеленоголовый красавец резво выскакивает на этот клочок суши и вперевалочку, смешно раскачиваясь, мигом преодолевает его. Видно, что и этот не будет церемониться с уткой. Приходит мысль, что в первую же охоту мне утку селезни испортят. Решаю рискнуть и не подпускать кавалера близко к утке. Тихонечко просовываю ружье в новое оконце. Быстро ловлю уже плывущего красавца  на мушку. Выстрел, сноп дроби накрывает селезня, но он пытается нырнуть, сломанное крыло болтается на поверхности и только второй выстрел предотвращает эту попытку к бегству. Выхожу из шалаша и оглядываюсь. Уже почти рассвело. Сквозь разрывы облаков видно голубое небо. Сзади у бора булькают тетерева, а на верхних лугах покрикивают чибисы. Утро разгорается. Иду и забираю селезня. Залезать в холодную воду шалаша совсем не хочется, но делать нечего и я лезу.  Опять дозаряжаюсь и слушаю уток.

Белоглазка покрякивает слегка встревожено, натягивая шнур, которым привязана, и стремится добраться до того места, где сидит Хохлушка. Хохлушка же не обращает никакого внимания на подругу. Она спокойно и размеренно покрякивает, изредка разрывая спокойствие утра короткой осадкой. При этом она постоянно движется,  крича в разные стороны, и пристально вглядывается вдаль. Неожиданно утки разом замолкают. Через мгновение Хохлушка ложится на воду и замирает. Уже зная в чем дело, я по пояс, с ружьем на вытянутых руках, ломая шалаш, почти вываливаюсь в переднее окошко. Но в этот же момент, на минимальной высоте, из-за полосы кустов, что напротив меня, заложив крутой вираж, вылетает болотный лунь. Серый разбойник, не обращая никакого внимания на присутствие человека, целит когтями в Хохлушку, и я нажимаю курок. Дробь уходит куда-то правее, а хищник одним неуловимым движением разворачивается и так же резко, не маша крыльями, уходит за кусты. Я перевожу дыхание и пытаюсь понять, что бьется у меня в ногах.

Освободясь от капронового шнура, которым я связывал шалаш и в котором запутался, гляжу вниз и вижу, что это Хохлушка. Старуха не стала дожидаться моей помощи и за секунду выдернула кол и вместе с ним влетела ко мне в шалаш. Приходится выходить и снова размещать Хохлушку на положенном месте. Не успеваю воткнуть в землю кол, как внимание  привлекает  шум крыльев и посвистывание: «Виууу-виу-виу». Поднимаю голову и вижу, как большая стая свиязей – штук 50 , увидев мое движение, разваливается и, свистя и рэкая, веером уходит вверх. «Эх, надо было взять чучела,»- приходит мысль. Бегом бегу в шалаш – ведь Белоглазка работает.

Вдалеке слышится выстрел, за ним другой. Стреляет Толян. Ну  вот, и он не пустой. Словно в ответ на мои мысли почти над шалашом проносятся утки. Даже сквозь гомон утреннего разлива я  слышу, как они режут крыльями  воздух. И сразу, слева от меня шум посадки  на воду. Гляжу сквозь шалаш – метрах в ста сидят два селезня. Белоглазка молчит, а Хохлушка дает какую-то тихую, но жутко длинную осадку. Один из селезней так же неуверенно перелетает метров на 20 к шалашу. И садится на воду. Второй медленно плывет к нему.

В голове возникает картина – я одним выстрелом стреляю двух селезней. Тихонечко просовываю ружье в свободное пространство между ветками шалаша. Мои утки молчат. Селезни замерли в нерешительности. Я почти не двигаюсь, боясь спугнуть удачу. Неожиданно Хохлушка выдает какое-то сдавленное: «Кря».  Этот звук магическим образом действует на ближнего селезня. Почти касаясь воды, вытянув вперед шею, он мгновенно подлетает к Хохлушке и садится в 5 метрах от шалаша, между  мной и уткой. Я даже не дышу. Ружье смотрит в другую сторону и я не знаю, что делать. Второй селезень срывается с места, поднимается и с громким жвяканьем садится где-то позади меня. Первый же, словно испугавшись прилета собрата, ловко подпрыгивает и куда-то улетает.

Пользуясь моментом, беру ружье в руки и пытаюсь развернуться.  Волны под моими ногами бьются о стенки шалаша и легкой рябью вырываются наружу. Селезень сидит в 30 метрах от шалаша и чего-то выжидает. Перед ним из воды торчит довольно развесистый куст прошлогодней травы, но я в азарте решаю стрелять. Медленно просовываю ствол в окошко. Селезень напряжен и не двигается. Также медленно прицеливаюсь в линию, где соединяются его тело с водой. Плавно нажимаю курок – «Ба-бах!», селезень отбрасывается дробью, но тут же рывком вскакивает и вертикально взлетает. Стреляю куда-то наугад, чуть выше него и…. селезень падает в воду, разбрасывая хрустальные брызги. Перевожу дыхание, выхожу из шалаша и оглядываюсь.

В напряженном ожидании, я и не заметил, что выглянуло солнце. Невысоко над лесом, через разрыв в облаках оно заливает разлив янтарным светом. Я подставляю ему лицо и чувствую тепло. Это тепло близкого лета. «Ночью снег, а утром яркое солнце – это к удаче,»- придумываю хорошую примету. Иду к селезню. Он лежит на воде, спинкой вверх. На белом ошейнике замерла алая капелька крови.  Зеленая головка погружена в воду, а на сером оперении переливаются шарики воды. Ветерок относит в сторону пух и коричневые перышки, выбитые выстрелом с шеи селезня. Почему-то становится слегка грустно,  я беру  красавца за лапки и иду в шалаш.

Белоглазка молчит, а Хохлушка редко, без осадок покрякивает. Достаю телефон, смотрю на часы – уже 7 часов. Думаю, звонить Толяну или нет. Внимание привлекает далекий гусиный гогот. Он раздается со стороны картофельных полей и явственно приближается. Не раздумывая, выбрасываю патроны с пятеркой из патронника и магазина. Они падают в воду, и я даже не гляжу куда. Достаю два патрона единицы из правого кармана и загоняю их в ружье. Гогот приближается. Сквозь ветки шалаша пытаюсь разглядеть подлет гусей, но шалаш сделан на славу и ничего не видать. Решаю, что пора  выскакивать из шалаша – благо выход из шалаша с противоположенной от гусей стороны. Выскочить не получается – цепляюсь капюшоном за капроновый шнур.

Неуклюже задом вылезаю, выглядываю из-за шалаша и вижу подлетающую стаю белолобых гусей. Автоматически их пересчитываю – 14. Они летят тяжело и не спеша, точно накрывая мое укрытие. Вдруг звонит телефон. «Да чтоб тебя!»- ругаю я скорее себя. Отрываюсь от мыслей о телефоне, поднимаю ружье. Гуси уже близко и я вижу полосы на груди вожака. Вот уже и оранжевые лапки мне видны. Выцеливаю второго справа от лидера, короткая поводка –«Ба-бах!». Мимо. Проклятый телефон трезвонит и мешает сосредоточится. Гуси сбиваются в беспорядочную кучу, кажется останавливаются и, загребая крыльями, пытаются набрать высоту. «Ба-бах!» - наобум стреляю я и сквозь выстрел слышу звонок телефона. «Черт тебя подери, заткнись! Я же тебя выключал!”- проносится очередная мысль вперемешку с ругательствами. «Тррр-тррр-тррр» - противно трезвонит аппарат. Ловлю на мушку  последнего белолобика – он растерялся и пытается догнать уматывающую стаю, делаю поводку, жму курок и… просыпаюсь.

…Я  сижу в своем кабинете и передо мной на экране компьютера моя любимая фотография. Рядом по столу ползает,  звоня, мой сотовый. На экране надпись: «Света». Это звонит жена.
«Привет, Свет, как дела?»
«Все хорошо, Тёма лег спать. Ты скоро?»
«Да, уже выезжаю.»
«Давай, я тебя дождусь».
Надо ехать, но я все сижу в темном кабинете. Перебираю в памяти все удачи и неудачи той весны. Гуся в то утро я так и не взял. Зато как  5 селезней с разлива выносил – отдельная история.  Да и Толян в то утро добыл своего первого крякаша, из-под подсадной.
И опять что-то защемило в груди. Где, ты, весна?    

3. Последний вальдшнеп

Я не любил охоту на вальдшнепа. Вернее, я не испытывал к ней никаких чувств. Один – два раза я в весеннюю десятидневку я всегда  выбирался на тягу, но только ради того, чтобы «отметиться». Этой же весной,  из-за отсутствия другой охоты  (т.к. мерзнуть в окопе в ожидании гуся порядком надоело, а с подсадными меня персонально попросили не браконьерствовать) пришлось пять вечеров посвятить вальдшнепу.

Я не уловил того момента, когда мне стала нравиться эта охота. То ли после первого выезда в этом году, когда промазал по 4 куликам и понял, что пора учиться стрелять, то ли после третьего, когда двумя выстрелами взял двух. А может, я просто повзрослел и научился чувствовать весеннюю природу, что вдохновила на творчество не одного охотника?  Но факт остается фактом, и я все-таки понял и полюбил охоту на тяге.

С этими мыслями я пробираюсь через мелятник к заветной полянке. Еще полчаса назад я сидел за праздничным столом и поздравлял жену с днем рождения, но последний день весенней охоты не дал усидеть на месте. Машина брошена на окраине полузаброшенных садов, время 20-45, а мне еще тащиться с полкилометра по зарастающему выпасу. По дороге вспоминаю, как я нашел эту тягу. Года три назад пожилой знакомый, в прошлом хороший охотник, обещал показать место, где по его словам раньше была лучшая тяга в районе. Место это было глухое и труднодоступное, поэтому было решено ехать на «Ниве» сына знакомого, тоже охотника. Жили они как раз в тех садах, где я бросил машину.

Когда я приехал туда в назначенное время, оказалось, что мои знакомые уже уехали. Слегка расстроившись, я  решил попробовать попытать удачу и поохотится возле садов. Удача, судя по всему, в тот вечер была со мной. В то время я был начинающим охотником и не знал, по каким приметам можно определить, будет ли тянуть тут вальдшнеп или нет. Но охотничье чутье и удача вывели меня на границу старого захламленного смешанного леса, трехметровового мелятника и зарастающего ольхой выпаса. В тот раз я встал как раз в точке, где они сходились и, стреляв по трем куликам, видел еще пять и слышал больше десятка! Кто-то может сказать, что ничего особенного, но, по словам опытных охотников, пролет вальдшнепа в ту весну уже закончился и один кулик на выстреле считался удачей. И добавьте еще сюда мою  гордость, когда я вернулся в сады, куда уже вернулись знакомый с сыном, и выложил на стол двух вальдшнепов, притом,  что они добыли только одного. Впоследствии я видел и более удачные тяги, но любовь к тому «своему» месту осталась.

Вот и оно. Это покрытая шуршащей травой полянка  с высоким березово – осиновым мелятником слева и спереди , темно – зелеными кронами елей справа и беспорядочными зарослями ольхи позади. Из-под куста достаю старое ведро, что давным – давно сюда притащил и использую вместо стульчика. Заряжаю ружье «семеркой» и присаживаюсь  чуть левее елей, так чтобы хорошо видеть мелятник. Обычно кулики тянут над ним и, уткнувшись в неожиданно высокий ельник, сворачивают на выпас, где я их  и перехватываю. Солнце уже далеко за мелятником и оно мне поможет стрелять в сумерках. Это еще один плюс этого места – я не люблю стрелять в темноте.

Время 21-14. Обычно в это время я видел первого кулика. Но его все нет, как нет и первых выстрелов в округе. Это странно, т.к. сегодня воскресенье и охотников в лесу должно быть много. Быстро холодает – ноги в резиновых это хорошо чувствуют. А раз ясно и холодно, то хорошей тяги не жди. И птички как-то лениво в лесу поют. Скорее даже не поют, а лениво перекрикиваются. Успокаиваю себя тем, что ждать следующего весеннего сезона еще год, и упустить последнюю возможность побыть в лесу – грех.

Вдруг позади «в осадку» заорала крякуха. Это старая знакомая. Она каждый год выводит утят в крохотном пруду в ольшанике, и каждый год я ее слышу или вижу. Вот и сейчас, подняв голову, успеваю заметить, как с недовольным кряканьем утка набирает высоту над лесом и тянет в сторону рыбхоза. За ней, не отставая, полетел и селезень. А может не селезень? Жаль, что на фоне темно-синего леса не видно. Селезней – моей любимой весенней добычи, мне в этом году не хватает. Кроме тех, что я наблюдал на неделю до открытия, вызаривая уток, больше этих красавцев я не встречал. И тут как всегда неожиданно раздалось: «Хор-хор-хорр»! Обладая хорошим слухом, я, почему-то, не всегда могу понять, откуда летит вальдшнеп. Вот и в этот раз, вскочив с ведра, я озираюсь, ища источник заветных звуков. «Хорр-хор-хорр» повторилось. Развернувшись на 180 градусов, срываю с головы шапку и бросаю ее вверх и вправо. Но валюшень тянет метрах в 50, над рядом высоких ольх, что растут по краю канавки. Из-за ветвей кустарника и плохого освещения, я его еле вижу, и на шапку он не обращает никакого внимания.

История повторяется. Каждый раз, как я прихожу на это место, над этими ольхами тянет вальдшнеп. Когда я сразу встаю под ольхами, он не показывается,  если я встаю на свое обычное место, а после пролета кулика подхожу к ним, то он не возвращается. Оставаясь на своем месте, я насчитывал как этот «профессор» до 6 раз пролетал туда-обратно. Вот и сейчас ищу шапку и судорожно размышляю – идти или нет? Далекий дуплет подталкивает меня к решению, и я отхожу к ольхам метров на 20, но так чтобы видеть границу леса и мелятника. Неожиданно во время движения из-под ног взрывается бекас и с громким противным криком уносится вдаль. Только сейчас понимаю, что бекасов не слышно. Обычно, в дни с хорошей тягой, здесь, на выпасе их много токует. Поднимаю голову и вижу, что на небе уже десятка полтора звезд. И птички замолкли. Вальдшнеп не возвращается. А может оно и к лучшему? Хочется верить, что это из года в год тянет один вальдшнеп, и стрелять старого знакомого не хочется.

Небо за ольхами почернело и возвращаюсь к ведру. Сидеть не стоит – уж больно холодно. Смотрю на часы. Они показывают 21-51. Как же быстро пролетело время! Так долго на тяге я никогда не задерживаюсь, но решаю еще постоять. Нескоро еще мне выпадет шанс встретить ночь в лесу. Солнце уже за горизонтом, и о нем напоминает только неровная оранжевая полоска над мелятником, переходящая в темно – синее бархатное небо с огромными белыми звездами. «Хор-хор-хор-хорр!»- неожиданно близкое хорканье, кажется, загипнотизировало меня.

Стряхиваю оцепенение, хватаю удобно ружье и  вглядываюсь в сторону звуков. Вальдшнеп вылетает на закатную полосу неожиданно. Он идет не на меня, как обычно, а много левее, метрах в 35. Так далеко я никогда не стреляю, тем более в сумерках. Но понимая, что это последний шанс в сезоне, вскидываю ружье и на инстинкте, не видя из-за темноты мушки, стреляю в кажущего крошечным валюшня  уже на границе заката и дальнего темного леса. «Ба-бах!»,- и кулик под углом в 45 градусов валится вниз и скрывается за высоким кустом. Добавить вторым не успеваю. Напряженно прислушиваюсь – сухая трава подскажет место падения, но звука падения нет. Только через пару - тройку секунд раздался шелест травы, но не там где я ожидал, а много левее и сзади, среди ольх. Утянул подранок! Начинаю ругать себя разными словами, ведь не хотел стрелять.

Надо искать, но решаю не спешить. Достаю налобный фонарь, одеваю его на шапку и решаю зайти с того места, где летел валюшень. С него просматривается длинная поляна, с одной стороны ограниченная высокими ольхами, а с другой – кустами. Медленно зигзагом иду по полянке, готовый выстрелить в любой момент. Прошлогодняя трава в свете мощного светодиодного фонаря кажется белой. Черными тенями контрастируют с ней тени от кочек. Трава предательски шуршит под ногами, а кое-где чавкает жидкая грязь. Впереди показались кусты, и звук падения раздался откуда-то отсюда. Внимательно кружу и вижу чудо! Вальдшнеп лежит на спине, сложив крылышки и вытянув к хвосту лапки. Головка повернута в сторону  и хорошо виден длинный клюв. Даже в неживом свете светодиодов кулик несказанно красив в своем рыже-рябом оперении. Аккуратно беру его за лапки и выключаю фонарь. До машины пойду в темноте, наслаждаясь беззвучным загадочным черным лесом и Млечным путем в небе.

Разве охотнику для счастья еще что-нибудь нужно?